Руслан Мандрыка
24 июня 2026 г.
Есть земли, которые кажутся созданными для дороги.
Не для площади, не для крепости, не для вечного спокойствия, а именно для дороги: железной, пыльной, проселочной, военной, беженской. Приднепровская степь — одна из таких земель. Здесь горизонт не закрыт горами, здесь небо слишком велико, а человек слишком хорошо чувствует собственную малость.
Чеховская «Степь» вспоминается здесь почти сама собой. Мальчик едет через бесконечное пространство, и степь вокруг него то кажется живой, то равнодушной, то величественной, то страшной. У Чехова она дышит, шумит травой, меняет краски, будто разговаривает с человеком на языке, который тот еще не умеет до конца понимать. И в этом есть что-то очень русское — не в паспортном смысле, не в административном, а в глубинном: дорога, простор, тоска, ожидание, тревога перед неизвестным.
Но сегодняшняя степь уже не только чеховская. Она стала степью исхода.
Чаплино, Просяная, Покровское, Васильковка, Новопавловка, Межевая — названия, которые еще недавно для большинства звучали бы как географическая тишина. Станции, поселки, хутора, рынки, школы, маленькие больницы, кладбища, дворы с вишнями и абрикосами, старые заборы, собаки у ворот, разговоры на лавочках, электрички, автобусы, огороды, пыльные дороги.
Обычная жизнь. Не героическая. Не историческая. Просто жизнь.
Но история не спрашивает у человека, готов ли он стать ее материалом. Она приходит без приглашения. Иногда — через фронтовые сводки. Иногда — через ночной грохот. Иногда — через тревожный звонок родственника. Иногда — через простую фразу: «Надо уезжать».
И вот тогда начинается то, что трудно назвать одним словом. Эвакуация? Бегство? Исход? Скитание?
Библейское слово «Исход» здесь звучит не как красивая метафора, а как что-то почти физическое. Люди уходят с земли, где жили их родители, где похоронены их деды, где построены дома, где посажены деревья. Уходят не потому, что разлюбили эту землю. А потому, что земля вдруг становится опасной. Потому, что дом перестает быть укрытием. Потому, что привычная жизнь превращается в склон действующего вулкана, на котором долго пытались выращивать картошку, воспитывать детей и делать вид, что лава пойдет куда-нибудь в другую сторону.
Каждому человеку свойственно надеяться, что беда пройдет мимо. Это не обязательно трусость. Чаще это последняя форма душевной защиты. Когда горит где-то далеко, человек говорит: «У нас-то, может, обойдется». Когда гремит ближе, он говорит: «Может, еще утихнет». Когда уже дрожат стекла, он все равно думает: «Моя хата с краю».
Но у истории нет «края». Особенно в степи.
Степь не умеет прятать. Она открывает все: дорогу, дым, страх, бегущего человека, брошенный дом. В лесу еще можно укрыться, в горах — раствориться, в городе — затеряться. А в степи человек виден издалека. И, может быть, именно поэтому степь так беспощадно честна. Она не обещает защиты. Она только показывает масштаб.
Сегодня местные жители этих поселков и станций становятся скитальцами. Не в романтическом смысле, не в литературной красивости, а в самом горьком и буквальном. Люди, у которых были свои дворы, свои ключи, свои грядки, свои семейные фотографии на стенах, вдруг оказываются с сумками в руках. Вчера у них был адрес. Сегодня — направление. Вчера была улица, где все знали друг друга. Сегодня — чужой город, чужая очередь, чужая комната, чужая тишина.
Потерять дом — это не только потерять крышу. Это потерять порядок мира.
Человек ведь держится не только за стены. Он держится за мелочи: где лежит нож, как скрипит калитка, куда падает солнце после обеда, какой сосед выходит первым утром, где сидела мать, куда ставили елку, откуда видно дорогу. Дом — это карта памяти. Когда дом исчезает, память остается без опоры.
Так появляются новые вечные скитальцы. Не мифологические, не книжные, а современные — с телефонами, документами, пакетами из супермаркета, детскими рюкзаками, лекарствами для стариков. Они не всегда выглядят трагично. Иногда они даже шутят. Иногда спорят о ценах. Иногда ругаются в очередях. Но внутри у многих уже произошло главное: их вырвали из почвы.
И здесь есть одна горькая и почти невыносимая подробность. Среди этих украинцев — множество людей с русскими фамилиями, русскими корнями, русской речью, русской семейной памятью. Ивановы, Петровы, Сидоровы, Кузнецовы, Морозовы, Орловы — фамилии, которые могли бы стоять в любой русской метрической книге, в любом архиве, в любом школьном учебнике. История этих мест вообще неотделима от большой русской истории:
Екатеринослав, Донбасс, железные дороги, переселенцы, заводы, шахты, станции, служилые люди, крестьяне, рабочие, купцы, инженеры.
Поселок Межевая, если не вдаваться сейчас в архивную точность, сам своей судьбой напоминает о том, как возникали эти места: дорога, станция, связь Донбасса с Екатеринославом, движение угля, хлеба, людей, слухов, надежд. Железная дорога здесь была не просто транспортом. Она была судьбой. Она соединяла степь с промышленным миром, с городами, с имперской, советской, постсоветской историей. По ней приходила жизнь. По ней же теперь люди уезжают от беды.
Есть в этом страшная симметрия.
То, что когда-то создавало поселки, теперь становится путем исхода.
И невольно вспоминается странная фраза, которая звучит почти как тост, почти как исповедь и почти как приговор:
Иногда едешь в поезде, пьешь «Шато Лафит» из горла и вдруг понимаешь: то, что ждет тебя завтра — это то, от чего ты бежал вчера …
P.S. Текст статьи сгенерирован с помощью искусcтвенyого интеллекта по авторским подсказкам …
